Архив метки: политический террор

Стомахин в тюрьме потому, что он действительно опасен для агонизируещей империи…

DSC03879

10 июля 2017 г, в Киеве, возле здания бандпритона кремлёвско—лубянских террористов, под наименованием «посольство рф» состоялась очередная акция в поддержку узника совести, публициста Бориса Стомахина, который брошен в застенки путинского ФСИН ГУЛАГа и отбывает тюремный срок за выражение своих убеждений через публикации в сети Интернет.

В настоящее время палачи концлагеря «ИК 10» Пермского края, в оккупированном московией Идель Урале, исполняя заказ своих лубянских кураторов, направили очередное, пятое по счету, «представление», в оккупационные «судебные» структуры, о замене политзэку «режима содержания» с концлагерного на тюремный, что предусматривает ужесточение наказания и перевод в пыточные условия нахождения, поскольку согласно мониторингу правозащитных организаций по «учреждениям» российского ФСИН ГУЛАГа, во всех «крытых» тюрьмах этой палаческой структуры, по отношению к заключенным применяются изощренные издевательства, физическое и психологическое насилие, процветают внесудебные казни «непокорных» и опасных для режима чекистов людей.

Поводом для отправки Бориса Стомахина в «крытку», палачи концлагеря «ИК 10» используют сфабрикованные «постановления» о «нарушениях» так называемого «внутреннего распорядка», о чем неоднократно заявляли посещающие политзэка в концлагере правозащитники и адвокаты,

Организаторы акции возле фсб-шного бандпритона, члены киевского отделения Комитета защиты Стомахина, отмечали, что, в отличии от других псевдо-оппозиционеров путинской россии, Стомахин действительно опасен для режима чекистов в агонизирующей империи, поскольку своим словом способен разбудить сознание имперского быдлонаселения, что по нормам чекистов, является одним из самых опасных «преступлений» и угрозой для кремлевско-лубянской террористической группировки.

В заключительном этапе проведения акции, её участники сожгли символ имперского гнета и насилия, под наименованием «госфлаг российской федерации», предварительно постояв на нем ногами,

Сожжение «флага» так же предусматривает пожелание скорейшего конца ненавистной русисткой имерии зла.

Сергей Крюков, независимый публицист, политбеженец. Украина.

 

19885948_681118215432857_1836992523_o

19875903_681118185432860_1759491288_o

DSC03907

 

19876077_681118225432856_637141828_o

 

 

 

 

 

Неломающийся политузник

37026_original

Несмотря на изощрённые старания и пыточные условия содержания в российском концлагере, палачам путинского ГУЛАГа не удается сломать сопротивление узника совести Бориса Стомахина. На свидании в концлагере ИК-10 УФСИН-ГУЛАГ по Пермскому краю, у политзэка побывали правозащитники Вера Лаврешина и Феликс Шведовский. Немного ранее,  Стомахина в концлагере посетили корреспонденты связанного с российскими спецслужбами информагентства «Радио Свобода», в чью задачу входило создание оправдывающего путинских вертухаев информационного материала о пребывании политзаключенного в пермском концлагере и пыток над ним.

Своими впечатлениями от поездки делится Вера Лаврешина 

images

Пермский край, куда мы приехали поездом из весенней уже Москвы, встречает нас по-зимнему холодно и сумрачно: заснеженным лесом, снегом с дождем, заледенелыми разухабистыми дорогами. Вверх-вниз, с подскоками, несемся мы на автомобиле по змеящейся, холмистой поверхности Чусовского района, мимо красноватых на изломе гор. Красивый пейзаж невольно возвращает нас в детство благодаря ассоциативной памяти — в сказы Бажова про малахитовую шкатулку и Хозяйку Медной горы. Однако наш путь лежит в лагерь строгого режима, и на сердце поэтому тревожно — никакие природные красоты не умягчают душу. Мы едем навестить политзека Бориса Стомахина, который буквально две недели назад объявлял голодовку в связи с невыносимыми, издевательскими условиями содержания в этой колонии.

Зная решительный и неуступчивый характер Бориса, мы с Феликсом Шведовским, спеша на очередную — раз в полгода — встречу с осужденным за «оправдание терроризма» узником, опасаемся, как бы он не возобновил отказ от еды. Он вообще недавно составив своего рода завещание по поводу непрерывного «прессования» его администрацией колонии и заявил в нем, что в случае его самоубийства просит винить в его смерти начальника ИК-10 Асламова.

В связи с голодовкой Стомахина прокурор к нему все-таки приезжал. Политзек рассказал ему об очевидной запрограммированности посадок его в ШИЗО. С интервалом примерно в месяц (после последнего, третьего приговора — это регулярно) его отправляют в карцер, всякий раз находя для этого какой-нибудь дурацкий повод. Например, сидя в одиночной камере, он, видите ли, не доложил как дежурный о количестве в ней заключенных. Казалось бы, куда уж ужесточать условия, если и так присудили самое жесткое — ЕПКТ (единое помещение камерного типа). Это означает, что свиданий полагается только два в году, через стекло, и передачки тоже всего две. Сидит он один в крохотной камере, где ложиться можно лишь с 9 вечера до 5 утра, когда отстегивают от стены нары и дают на ночь матрас. В другое время прилечь хотя бы на стол, чтобы удобнее было найти пульс и посчитать удары (у Бориса с детства серьезная тахикардия, а голодовка усилила приступы) категорически воспрещается. По этому поводу отдельный скандал вышел. Политзека застали в горизонтальном положении на столе за прощупыванием пульса. И обвинили в том, что он «спит днем», а это в колонии считается ужасным нарушением. Как бы человек ни задыхался, это никого не волнует (а у Бориса, напомним, еще и перелом ноги и позвоночника, помимо проблем с сердцем). То, что глаза у узника были во время «сна» открыты, как довод в пользу бодрствования никого не впечатлил. Был объявлен выговор.

Мы с Феликсом Шведовским прибываем в ИК-10, заходим в каптерку для посетителей. Сразу напарываемся на «сюрприз»: на стене, на стенде, висит скромное, но по сути очень наглое объявление о том, что «по техническим причинам комната для свиданий не работает». Выходит, у нас только примут передачку, и на этом все, можно ехать назад. Когда пришедший за документами охранник именно эту перспективу для нас и подтвердил, мы резко возмутились. Собрались идти к начальнику колонии Илье Асламову. Шутка ли: свидание полагается раз в полгода, в каком сейчас Борис состоянии после голодовки — неизвестно, и мы заявили, что не уедем, не повидав его. Охранник все это выслушал, к начальнику сходил сам и быстро все уладил. Свидание со Стомахиным состоялось, хотя и были определенные неудобства: телефонная связь отсутствовала. Из-за этого нужно было перекрикиваться через стекло и показывать друг другу пантомиму для большей ясности диалога.

Любопытно, что телефонная связь здесь уже две недели как нарушена и никто даже не думает ее чинить: просто повесили бумажку про «неработающую» комнату для свиданий. Люди приезжают издалека повидать своих сидельцев, а им тычут в глаза это хамоватое объявление. И народ — ничего, не ропщет. Спокоен. Не знаю, как сложилось со свиданиями через стекло у остальных, очевидно одно: без определенного нажима ничего от здешней администрации не добиться.

Борис, увидев нас с Феликсом по другую сторону стекла, долго веселится и удивляется: ведь он шел сюда с полной уверенностью, что ведут его на «крестины» к руководству заведения. Так называется здесь специальная комиссия, присуждающая кары от администрации за плохое поведение. Стомахин рассказывает:

— Слышу: с утра активность какая-то в коридоре. Она тут, впрочем, в 9:30 всегда происходит, но на этот раз как-то особенно бурно. Открывается дверь в камеру, на пороге дежурный: «Стомахин, одевайтесь». Я робу надел. «Где нагрудный знак?» — спрашивает. Это такая бирка, где указано имя зека, фото, дата рождения, статья, срок. Я ему в ответ: «В «строгих условиях», пока я здесь, робу с биркой носить не стану. Только после их отмены, в бараке, может быть». Дежурный: «Объяснительную будете писать?» Так обычно спрашивают при подаче рапорта о нарушении, за которым следует наказание. Я понял, что мне надо готовиться к очередным 15 суткам в ШИЗО. Это печально, я только что голодовку закончил, и вот опять начинать. Так что шел я с полной уверенностью, что сейчас будут мне «крестины» с карцером — из-за бирки. А попал сюда, на свидание, к вам! Прямо как у Грибоедова: «Шел в комнату, попал в другую»…

Надо отдать должное Борису: сломить его начальникам ИК никак не удается. Как бы они ни усердствовали в этом, а у них явно поставлена такая цель. В очередной раз мы убеждаемся, что в самых тяжелых условиях и обстоятельствах Стомахин, отчаянно сопротивляясь произволу махровых тоталитаристов-силовиков советской закалки, все время бросает им ответный вызов. И неизменно одерживает моральную победу. За счет своего здоровья, увы. Вся совокупность мытарств — в виде ужесточения ЕПКТ регулярными 15 сутками в карцере, где тебе ни еды человеческой, ни ларька, ни книг, ни журналов — ничего, — переносится Стомахиным очень достойно. Причем врача дозваться в этих условиях (одно время очень болел зуб, требовалась хотя бы обезболивающая таблетка) не так-то просто. Нужно, чтобы раздатчик каши, у которого забот и так хватает, не забыл передать вызов медику. Медик на вторые, а то и на третьи сутки явится приблизительно к обеду узнать, в чем дело. Да и врач здесь такой «человеколюбец», что хоть святых вон выноси. Стомахин делится с нами впечатлениями:

— Как-то раз утром заглядывает ко мне врач. «Почему, — возмущается он, — нары не пристегнуты?» Редкий случай, когда нары не сразу после 5 утра к стенке подняли. Нет бы порадоваться, что у человека со сломанным позвоночником есть подобие кровати в пыточных условиях. Не-е-е-ет. Оставь надежду, всяк сюда входящий, как говорится. Эскулап также проявляет служебное рвение лишить меня последней малости…

Тенденция управленцев ИК-10 все время ухудшать и ужесточать и без того ужасные условия, в которых находится Борис Стомахин, наводит политзека на печальные мысли и предположения. 18 мая исполняется ровно полсрока, ему присужденного. Еще три с половиной года досидеть останется. Он узнал, что в таких примерно, как у него, случаях (после года ЕПКТ) могут вывозить заключенных отбывать последние несколько лет в Красноярск, например. Чтобы уж всем чертям тошно стало и мало не показалось.

Они много чего могут с любым сделать, если захотят. Совершенно безнаказанно. И все-таки Стомахин, несмотря на довольно пессимистичный взгляд на будущее России, отмечает, что создание невероятного количества силовых структур для борьбы с мифическими врагами как вовне РФ, так и внутри нее (всех недавно потрясло известие о создании «нацлидером» личной «нацгвардии», готовой стрелять в любого из нас на поражение без предупреждения), может ускорить, а отнюдь не отдалить момент распада страны, которого так боится Путин со своими богатырями. Эта забота гэбистской орды работать на опережение, для чего-то бежать, вооружась до зубов, впереди своего бронированного паровоза, как раз провоцирует распад еще сохранившихся связей в бывшей империи. Демонстрируются зашкаливающая неадекватность и испуг кремлевских бесов. Национальная гвардия сама по себе — штука хорошая, когда она, скажем, как в Швейцарии, США, Украине или Грузии, существует для блага мирного населения и стоит на страже его национальных интересов, а не усиливает режим диктатора, заранее наставляющего пушки на граждан, у которых «законодательно» то и дело отбирают последние оставшиеся права и деньги. Как бы здесь создание смертоубийственных военизированных структур не отрикошетило в их создателей…

Ведь скоро они станут брать под прицел всякого, у кого замечено недовольное выражение лица. А с этой задачей им явно не справиться.

На обратном пути в Москву, в поезде, мы читаем про Стомахина статью на сайте радио «Свобода». Видим, что голодовка политзека все-таки привлекла внимание журналистов к его невероятно тяжелой, трагической судьбе. Публикаций о нем на протяжении долгих лет его заточения было удивительно мало. Хотя вопиющий факт, что его личный ЖЖ-блог в сети приравняли к СМИ и сурово осудили человека — трижды — не за поступки, а за выражение особого мнения, трактуя это мнение как якобы призывы к экстремистской либо террористической деятельности (или оправдание такой деятельности). Поскольку мы с вами, отмалчиваясь, не вмешиваясь, годами позволяли властям карать таких, как Стомахин, за СЛОВА в блоге, теперь мы пожинаем плоды в виде отлаженного конвейера по фабрикации похожих дел. Дела Екатерины Вологжениновой и Андрея Бубеева — наиболее известные, нашумевшие из них. На самом деле только в Тверской области, откуда Бубеев родом, за перепосты были заведены на граждан в 2015 году десятки похожих дел. Пока поплатился свободой только один блогер из множества, но кто знает, сколько будет посажено через год, через два… Андрей Бубеев был обвинен, в частности, и за перепост статьи Бориса Стомахина о том, что Крым — это Украина.

Мне кажется, что все больше людей сейчас начинает искренне сочувствовать Борису Стомахину. Я это наблюдаю, во всяком случае, среди своих знакомых. Со временем к гражданам приходит понимание, что, возможно, в чем-то избыточная, резкая, для наших умеренных широт чересчур агрессивная риторика радикального публициста — это яркий литературный прием, способ автора привлечь внимание к нерешаемым проблемам, выражение его страдания из-за невозможности изменить эту дикую реальность. Не надо понимать его тексты слишком буквально, вот что хочется посоветовать читателям. Ведь когда мы говорим кому-то из знакомых, даже собственным детям: «Я сейчас оторву тебе голову», — никто в полицию на нас за это не доносит.

Или следует уточнить: ПОКА еще никто не доносит? Завтра, возможно, за любую гиперболу с метафорой — пойдут и донесут…

Свободу политзаключенным. Смерть фашистской империи Путина.
Слава Україні. Героям слава. Луб’янка буде зруйнована. Путін буде страчений.

Вера Лаврешина.   Грани 

ГОЛОДОВКУ Я БУДУ ДЕРЖАТЬ… ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ МЕТОД ПРОТЕСТА, КОТОРЫЙ МНЕ ОСТАЛСЯ

 

На 17 марта 2016 года политзаключенный Борис Стомахин находится в российском концлагере 1213 дней (3 года, 3 месяца, 26 дней) 

37026_original

В своем письме Стомахин, который держит голодовку с 29 февраля 2016 года, обвиняет в своей возможной смерти главаря концлагеря ИК-10 ГУЛАГ -ФСИН по Пермскому краю Асламова

37441_original

Свидетельствуют правозащитники Глеб Еделев и Роман Качанов, побывавшие в застенках российского концлагеря

14 марта мы с адвокатом Романом Качановым приехали в колонию строгого режима ИК-10 Пермского края, к нашему подзащитному Борису Стомахину. До нас дошли слухи о том, что Борис, протестуя против наложенного на него дисциплинарного взыскания в виде помещения в Штрафной изолятор (ШИЗО), объявил голодовку. Слухи оказались правдой. Вот как сам Борис рассказывает о сложившейся ситуации (разговорный стиль речи по возможности сохранен

images

У меня тут новая история, продолжается уже почти месяц. Вот 18 числа будет ровно месяц. Ситуация была следующая. 18 февраля где-то в пол-одиннадцатого утра, в 11 здесь сдается смена, вертухаи меняются, приходят новые, где-то незадолго до пол-одиннадцатого, заглядывает ко мне в кормушку дежурный уходящей смены, наставляет сразу же на меня видеорегистратор, говорит: «Будете объяснительную писать?» Я знаю, что это обязательная форма для подачи вот этого доноса, рапорта так называемого. На ШИЗО и все остальное. Я сразу говорю: «За что? Что случилось?» «Вот, сегодня утром, Вы, когда открывалась дверь, вы не представились и не доложили, как положено. Я на него в кормушку вот так смотрю, вытаращив глаза, вот так, и говорю: «Вы шутите или издеваетесь?», «Вы прикалываетесь?» Несколько раз спрашиваю: «Вы шутите?» Я думал — он шутит. Потому что, нюансы следующие: хотя там, в ПВР написано, что, когда приходит начальство дежурный представляется, называется, здесь, я просто с 14 года здесь вот в этом здании, в одной и той же камере сижу, я знаю, что здесь такое не практикуется. Вообще не практикуется. Когда утром подъем, а вечером отбой, проводят эти дежурные вертухаи, ну там начальство ходит, ДПНК (дежурный помощник начальника колонии Г. Э.) там еще ходит обычно по коридору. Просто, чисто функционально: открылась дверь, или выкинул матрас в коридор, или затянул из коридора. Все. Дверь закрылась. Никаких представлений, разговоров, в жизни не было! Никто, никогда, никто вообще, никакие дежурные, ни в каких камерах не представляются. Нет такого. Вообще нет такого никогда. Если бы они все представлялись, подъем бы тянулся на два часа дольше. Камер довольно много здесь. А подъем здесь по времени. Здесь все по времени. Я ему говорю: «Вы с ума сошли? Я не буду ничего представляться! Какое не представился? Никто не представляется, никогда!» Короче, он ушел.

Я только незадолго перед этим, буквально за несколько дней, к стыду своему, я наконец узнал и понял, что вот там, будете выходить, смотрите, моя камера через одну дверь, по правой стороне. Можете посмотреть. На всех камерах, в том числе и у меня висят такие листы, А4, исписанные сплошь. Там везде Стомахин, Стомахин, Стомахин , Стомахин… Фамилии мусаров и росписи. Они каждый день расписываются. К стыду своему я только недавно обнаружил, что это — график дежурств по камере. И они-таки на полном серьезе, меня, в моей одиночной камере, каждый день пишут, назначают меня дежурным! Что я дежурный на протяжении пяти месяцев! Шестой месяц сижу, я все дежурный каждый день по этой одиночной камере! Я, когда узнал, я, честно говоря, был в шоке. Не знал, плакать или смеяться! И вот на этом основании, что дежурный не представился в подъёмке! Открылась дверь, начальству не доложил. Хотя, никто не докладывает. Открывается дверь не для докладов, не для этих рапортов, а затянуть матрас или выкинуть его. Я сначала подумал, что это будет ШИЗО 15 суток. Как раз месяц с небольшим прошел как кончилось последнее ШИЗО.  12 января. Это — 18 февраля. Я стал просчитывать. У меня получилось так, что ШИЗО дается мне через равные промежутки времени. Кончается последнее, проходит месяц и еще где-то несколько дней. 5 — 7 дней. И опять дают. Любой предлог придумают. На ходу изобретают. Я, короче, написал матери. И решил, что действительно надо голодовку объявлять. Что творится. Что это за хамство такое! Потом там эти праздники, 23 февраля. Сижу, жду что будет. 24-го, они вызывают на свою комиссию дисциплинарную.  Зачитывают: 18 февраля в 6 утра не представился (не доложил по форме). Там надо крикнуть: «Камера — внимание»! Доложить, сколько народу в камере. Я  не доложил, сколько у меня народу в камере! Он так не видит! В результате, вместо 15 суток ШИЗО, год ЕПКТ (единое помещение камерного типа Г. Э). В конце концов, ПКТ или ЕПКТ — мне все равно. Все равно права те же самые. А оставалось еще ПКТ (помещение камерного типа Г. Э.) три месяца. Они даже не подождали. Они поторопились. Из этих трех месяцев, полтора — это отсиженные ШИЗО. Они-ж добавляются. Я думал, когда истекут у меня эти месяцы ПКТ оставшиеся, то, что они со мной делать будут, куда денут. А в СУС (строгие условия содержания Г. Э.) я больше не пойду. Вот они нашли решение. Они позаботились заранее. Дали мне год ЕПКТ.

Я пришел к выводу, что, если будут давать ШИЗО теперь, я буду объявлять голодовки. Потому что терпеть это больше нельзя. Они же от балды дают. Я отдал это письмо 26-го, в пятницу. 29-го, в понедельник, выдергивают меня опять же на эти «крестины»,  Дисциплинарные комиссии. Сидит за столом Асламов (начальник колонии Г. Э.). Остальные стоят. Подобострастно толпятся вокруг него. Вызывают меня опять, под конец. Меня всегда последним вызывают. Начинается часа в четыре, часов в пять меня вызывают. Стою. Он мне: «Встань нормально»! А я облокачиваюсь на стену. Так-то тяжело стоять мне, с поврежденным позвоночником. «Я нормально стою». Он хотел, чтобы я навытяжку встал. В этом я ему не уступил. Обломал я его. Не боюсь я его. Он говорит, обращаясь к Безукладникову, начальнику ШИЗО всего: «Что это он у тебя не стриженный, не бритый, подстриги его, побрей». И говорит какому-то охраннику, рангом поменьше, что рядом со мной стоял: «Убери его отсюда». Вывели меня. Ничего мне начальник колонии не сказал. Я стал догадываться, что это не к добру. Вызвал на комиссию и ничего мне не сказал. Убери его и все. Что за хамство! Потом уже, примерно через час, когда закончилась эта комиссия, открывается дверь, стоит Безукладников: «Стричься идемте».  «Вы что? Мне опять ШИЗО 15 суток дали?» «Да. Вы же были на комиссии!» «А в чем дело? Что случилось? Я хочу посмотреть постановление!» «Давайте я вас ознакомлю». Повел меня знакомить. Там написано следующее: 28 февраля, в 20-15 нарушил форму одежды. Находился без нагрудного знака. Что является полной неправдой. Конечно, я давно решил, что, пока я буду сидеть где-то под крышей, помимо обычных условий содержания, я бирку носить не буду. Я давно это решил и всем сказал. Я ее не ношу. Но фишка в том, что 28 февраля было воскресенье. Я из камеры вообще не выходил весь день! То есть в камере роба у меня весит на крючке. Я ее не ношу. В камере ее никто не носит. Из камеры я не выходил, робу не надевал.  Я не мог нигде показаться без бирки, тем более в 20-15. Это — глухое время перед отбоем. Уже никто не приходит. Ни психологи, ни с посылками, никто не приходит и никуда в это время не выводит. Ждешь отбой.  А тем более в воскресенье. В воскресенье вообще никто никуда не приходит и не выводит. Ходить некуда. Откровенная наглая ложь! Просто в глаза брешут!  Тем более, ни на видео не заснято, а они всегда с видеорегистраторами ходят, ни объяснения не спрашивали. Ничего! Вообще ничего!

Я, в знак протеста, объявил голодовку. И держу до сих пор. Или надзиратели приходят раз в день, или сам врач. Но, дело в том, что я отказываюсь от осмотра. Я вообще этой медицине не доверяю. Брезгую с ними общаться. Они режимом гораздо больше озабочены, чем здоровьем зеков. Если я отказываюсь от осмотра, они не настаивают. Нет? Ну так, фиксируют на видео. Я все время нахожусь в одной и той же камере. Что в ПКТ, ЕПКТ, что в ШИЗО. Единственный плюс, хоть не переезжать. Я думаю, что это только потому, что там — видеокамера. Она только у меня и висит. Нигде больше. А для меня ее специально оборудовали. Приходил еще опер Чертанов, вместе с девчонкой — психологом. Чертанов — как сопровождающий. Сидит, просто слушает. А она меня расспрашивает про голодовку и про все. Она расспрашивает про те вещи, которые сама знать не может. А раньше приходила психолог — тетка такая, майорша. Она — начальница психологической службы. Я у нее спрашивал о том, не можем ли мы без этого товарища пообщаться. Нет, дескать, не положено.

Голодовку я буду держать до окончания срока ШИЗО. Это — единственный метод протеста, который мне остался. Буду держать до 16 марта.

Еще приходил Замполит. Заместитель начальника колонии по кадрам и воспитательной работе. Стал меня расспрашивать, что это, мол, вы голодовку объявили, а как-же здоровье? Да плевал я на свое здоровье! Я ему так и сказал. Обоим им. Будете давать ШИЗО, буду объявлять голодовку. И дальше буду также делать. Они дают ШИЗО через равные промежутки времени. Уже это показывает, что дело не в том, что я что-то совершил. А просто дают ШИЗО по установке.

ИК-10 Пермского края, пос. Всесвятский
14 марта 2016 года.

Источник: gleb-edelev.livejournal.com

Борис Стомахин в путинском ГУЛАГе: Хроника текущих событий

12049176_752491921544772_5555527209609625025_n

Письмо российского политзаключенного, узника совести Бориса Стомахина своей матери Стомахиной Регине Леонидовне из застенков российского концлагеря ИК-10 Пермского края.

**********

Привет!

Вот уже с нового-старого места пишу я тебе первое письмецо. Этой ночью, с 27 на 28 авг. 15 г. привезли меня опять на «родную» пермскую ИК-10, будь она трижды неладна!.. Впрочем, я надеюсь, ты уже знаешь, что я поехал именно в Пермь, а что на 10-ку — можно было легко догадаться. Есть некоторая вероятность, что в скором времени вывезут меня отсюда куда-нибудь в Мордовию или Удмуртию: за эти 8 месяцев, оказывается, туда вывезли в централизованном порядке всех москвичей со всех зон Пермского края! Но т. к. я здесь не просто так, а по «спецнаряду» со своей ст. 205.2, т. е. меня сюда распределил высший аппарат ФСИН в Москве — то скорее все же оставят здесь.

Получила ли Вера мое письмо из Кирова? Как только я понял, что везут сюда, сразу написал ей самое срочное — о потерях. Представь, мне в этом проклятом СИЗО-5 не отдали часы! А также щипчики для ногтей и наборы иголок, что вы с ней привозили в том году. Обещали часы якобы послать «спецпочтой» сюда, на зону, но веры им, сама понимаешь, нет никакой. Тем не менее, надо все же напрячь Каретникову — пусть узнает, послали они или нет. Ну и — в любом случае — если ты или еще кто из Москвы соберется ехать ко мне, надо привезти вторую пару часов (надеюсь, она у тебя еще цела?), купить еще 2 штуки щипчиков и набор иголок — и тоже привезти. Плюс — робу эту и штаны захвати тоже, а то ходить совсем не в чем. И еще подумал тут: если чудом вдруг прорвешься на длительную свиданку — захвати экземпляр шестковской книжки, только уже окончательный вариант, со всеми картинками, — я хочу посмотреть. Только ни в коем случае не сдавай ее вместе с передачей (тем паче, все равно не возьмут), оставь при себе, я просто посмотрю на месте. Ну — и из тех книг, что купил Землинский, 2-3 шт.: «Судьбы либерализма в ХХ веке» и еще парочку. Эти попробуй передать, хоть с длительной, хоть с короткой свиданкой.

Этап был в этот раз полегче, чем в том году, зря ты так волновалась. И не голодал так, поскольку кое-что взял с собой пожрать. Лекарства, слава богу, все довез сюда, в основном благодаря прошлогодней пермской же справке, но их, конечно же, немедленно отобрали здесь, типа, если будет надо, мне из них дадут таблеточку, но — по предварительной записи к врачу, часов этак через 12-24 после того, как она понадобится. Единственный неприятный сюприз — возобновились вдруг сильные головокружения, непонятно с чего, которых не было уже довольно давно, не меньше года.

Конец этапа вчера ночью, правда, был веселым. Как приехал — отделили от всех остальных, продержали час с лишним в своей «надзорке» (просто чтобы весь остальной этап успел уже уйти), потом повели на шмон и в баню. А я — с 3-х часов дня не жрамши, 2-ю ночь без сна, и что-то ослабел как-то резко после этой бани. А тут говорят — идти в ШИЗО, в «этапную камеру» (где и сейчас сижу), с вещами, да еще кружным путем, через ползоны; есть ближний путь, совсем рядом, но там, видите ли, ворота уже закрыты.

Хорошо, что я тебе весной отдал все лишнее барахло и бумаги — баул стал заметно легче, я с ним хоть мог как-то перелезать из «воронков» в столыпины на этом этапе. Но все равно, тащить его вкруговую через ползоны… Второй баул, со жратвой, тоже стал совсем легким (опустел :), но вместе это была солидная тяжесть, особенно с моей слабостью. Короче, чуть не подох, пока дополз. И спина, и сердце, все сразу прихватило. И эти два начальничка, которые меня вели — не то что помочь, даже попросить кого-то из зэков хозотряда не захотели, ни врача вызвать (просил), ни руку дать, видя, что встать с баула (сел отдохнуть) не могу… короче, ничего. Хоть сдохни — им плевать!.. Привели, заперли в эту «этапную камеру», в этом же здании ШИЗО/ПКТ/ЕПКТ, где я сидел и в том году; а тут — я уже по опыту знал — холодина страшная, кошмар! Надел еще в бане на себя все теплое, что было — м. б., еще и потому так тяжко было ползти. Хорошо хоть, матрас пока (день уже, после обеда) не отбирают, нары не поднимают, — но нары тут, в отличие от моей прежней камеры — железные, очень неудобные, да и короткие: вытянешь ноги — приходится их класть на железные ребра этих нар, а при этом пережимаются кровеносные сосуды, долго так не пролежишь…

Опять ты, конечно, скажешь, что я тебя расстраиваю, что тебе страшно, и т. п… Но хочу, чтобы ты знала все как есть, сладкую утешительную ложь и умолчания я ненавижу. В Перми, на пересылке, опять приезжал ко мне опер из Пермского ГУФСИНА (потом узнал я даже, что это целый начальник оперотдела этого ГУФСИНА; фамилию, правда, не запомнил, но это можно узнать), тот же, что и в том году. Из его мимолетной проговорки по ходу беседы стало мне ясно, что предстоит мне сидеть тут, на 10-ке, в ЕПКТ (единое помещение камерного типа, т. е. опять в камере, как и в том году, только ЕПКТ дают уже не на 6 месяцев, а на год сразу). Когда же я, услышав это, переспросил — он как ни в чем ни бывало подтвердил. Т. е. у них там это дело уже решенное: что я сижу в камере, в полной изоляции, хотя я не только ничего не совершил такого, за что дают ЕПКТ, но и до зоны еще не доехал! Так что — опять 1 короткая свиданка в год, и то по особому разрешению начальства, и было бы очень хорошо, если б ты успела приехать до того, как меня опять запрут на год в камеру. Еще, правда, он что-то говорил, что мне, мол, в ЕПКТ дадут постельный режим (не будут на день поднимать нары), поскольку я с больной спиной не могу 16 часов в день сидеть на табуретке — но это, конечно, сказки.

А пока что — как мне сообщили сразу по приезде — у меня опять «строгие условия содержания» (2 коротких и 1 длительная свиданка в год), хотя по идее эти «строгие условия» давались в 14 г. на 9 месяцев и должны были кончиться 1-го августа. И вообще, я ничуть не удивлюсь, если еще до всякого нового ЕПКТ меня на днях просто отправят досиживать прошлогоднее ПКТ, — я же тогда из 4-х месяцев отсидел только 1 месяц и 3 дня — и уехал в Москву…

В ужасе думаю все это время, как там ты, как там все эти твои анализы и пр., что же все-таки они у тебя такое нашли… но, увы, ясно, что узнаю я это еще не скоро. Полная безнадега, короче… Да и помочь, собственно, я все равно ничем не могу, так как сижу здесь, — и это еще ужаснее…

Привели сюда, в камеру, ночью, часа в 2-3, дали матрас, подушку, одеяло — но я так и не понял, спал ли я после этого хоть сколько-нибудь. Вроде утром уже не такой мертвый, — значит, спал; но, с др. стороны, не снилось ничего и вроде все время был в сознании. На пересылке в Пермь тоже 1 ночь практически всю не спал — разве что под утро чуть-чуть, судя по снам. Это, пожалуй, самое ужасное, самое мучительное, — бессонница, лежишь и осознаешь, что — все, ночь пропала!.. Разве что пить снотворное, как ты, но здесь этого, конечно, не позволят…

В общем, такие вот дела. Не знаю, хватит ли сил выдержать эти их бетонные морозильники еще 4 года, да к тому же — на голодном пайке (пшенка/овсянка/картошка/макароны практически без мяса, с одними костями). Не знаю, зачем все это и кому нужно. Обиднее всего, как написала Латынина, мучиться зазря (я тебе цитировал), но — пока что-то никаких компенсаций за все эти мучения не просматривается…

Да, а получила ли ты мое последнее еще московское письмо, или нет? То, в котором я привел тебе цитату из Шекспира и спрашивал о расстановке знаков в ней? От Майсуряна № 99 и от Григорьянца его письмо, увы, тоже я так и не получил, попроси их обоих выслать мне уже сюда снова; но — никаких иллюзий по поводу дохождения писем через здешнюю цензуру я по опыту прошлогот года уже не питаю: в Москве что-то могло теряться просто по безалаберности цензорши, здесь же могут не отдавать/отправлять письма мои уже вполне сознательно…

Пришли еще штук 10 обычных конвертов по России, если будешь отвечать. И попроси Веру, Майсуряна и всех прочих везде сообщить, что я прошу всех, как знакомых, так и незнакомых, писать мне сюда как можно чаще и активнее, я всем отвечу.

То, что ты потеряла то мое прошлогоднее письмо из ПКТ, где я с таким вдохновением перечислял, что мне надо привезти, — это, кстати, тоже знак судьбы. Я тебя не виню, но — воспринимаю это как еще одно напоминание о том, что я тотальный, фатальный неудачник и что с какого-то момента (конец 11 г.) больше уже не будет мне везти никогда и ни в чем, будут отныне в жизни одни только обломы, разочарования и неудачи…

Индекс здешний вроде я помню, но — как будешь отвечать, проверь на всякий случай по моим прошлогодним письмам.

В общем, все возвращается на круги своя — и я вот вернулся… Прямо в то самое (проклятое) здание, из которого уезжал.

Вот, наверное, и все пока. Держись, не болей! Желаю крепкого здоровья, выдержки и мужества! Надеюсь, еще увидимся тут, благо — теперь не чаще 1 раз в год…

Свитер этот черный шерстяной привези, и носки шерстяные. Да и трикотажные зимние не помешают, несколько пар. Тут и зимой, и летом очень холодно, про жуткий здешний климат еще Буковский писал, что потому здесь политлагеря в 1972 и открыли.

Счастливо! Пиши и приезжай!

Твой Б. С., политз/к

28.8.15, Пермский край, ИК-10

Борис Стомахин в путинском ГУЛАГе: Хроника текущих событий

12049176_752491921544772_5555527209609625025_n

Лубянское палачьё вновь этапировало российского  узника совести Бориса Стомахина  из московской тюрьмы СИЗО-5 «Водники» в российский концлагерь ИК-10 в Пермском крае, где он находился до середины декабря 2014 года по сфабрикованному российской политической охранкой делу за выражение своих убеждений и подвергался в этом концлагере пыточным условиям содержания. По прибытию в пермский концлагерь, у политзаключенного были изьяты все лекарства, предметы гигиены, теплые вещи и он был брошен во внутреннюю тюрьму концлагеря- ОСУОН (отряд строгих условий отбывания наказания) Таким образом, палачи российского ФСИН-ГУЛАГ исполняют заказ ФСБ на физическое уничтожение политзаключенного. В середине сентября 2015 года, Бориса Стомахина навестили правозащитники Вера Лаврешина и Феликс Шведковский. В полноценном свидании с политзаключенным, российские ФСИН-ГУЛАГовские палачи правозащитникам отказали.

Вера Лаврешина опубликовала свои заметки от этой поездки.

********

Пришла осень — пора, как и год назад, навещать Бориса Стомахина, осужденного по совокупности приговоров к семи годам строгого режима по части 1 ст. 205.2 УК РФ (публичное оправдание терроризма). Напоминаю, что во время публикации в ЖЖ статьи «Или пару вокзалов взорвать здесь железнодорожных», вменяемой публицисту в вину, Стомахин находился в московском СИЗО «Медведь», не имея доступа к интернету.

Борис Стомахин, как водится, становится костью в горле у любого начальства, куда бы его судьба ни забрасывала, в СИЗО или в лагерь. Он вечный отказник, неподписант, штрафник. Его обвиняют одновременно в склонностях и к побегу, и к суициду, и к экстремизму, ставят на «профучет», то есть помещают под особый надзор, когда надо ходить отмечаться днем и когда к тебе являются с проверкой даже ночью.

Год прошел, а ситуация все та же. Сразу по прибытии в колонию Борис был помещен в ОСУОН (отряд строгих условий отбывания наказания). Это за то, что еще с Москвы остался за ним «должок». То есть наказывают его не только за отказы подежурить в бараке либо почистить от снега дорожки на благо родины, встающей в лагере с колен каждое утро под звуки сталинского гимна. За отстегнутую, например, летом в СИЗО пуговицу — поскольку выданная государством роба была ему просто мала.

И по прибытии в пермский лагерь строгого режима его сразу определили в ОСУОН, не объясняя, за что именно. А все, оказывается, потому, что когда-то, в московском изоляторе, он был «не по форме одет»! За пуговицу!

В ОСУОНе человек 70 в одном помещении, вещи положить просто некуда. Тумбочки Борису не досталось. Кончились в колонии все тумбочки. По доброте душевной один зэк предоставил ему половину своей. Кое-что туда уместилось, но для еды, например, там места уже нет.

Поэтому Борис даже не пытается остатки личной провизии затребовать из каптерки. «Я привык уже жить на сечке да баланде, мне как-то все равно даже стало, голода не чувствую», — рассказывает он нам с Феликсом Шведовским в телефонную трубку во время краткосрочного (четыре часа) свидания через стекло.

Незадолго до свидания происходила натуральная «баня» в колонии. То есть вызов зэков на дисциплинарную комиссию — с последствиями в виде изолятора для наиболее «злонамеренных». Еще эту процедуру называют «крещением». Борису особенно повезло — боевое «крещение» в понедельник начали с него… Он был уверен, что его обязательно упрячут в ШИЗО и что свидание ему в ближайшее время будет запрещено. Но он ошибся. Лагерные власти проявили нетипичный либерализм: Борису и еще десятку заключенных объявили всего лишь выговор в тот замечательный понедельник.

82427

Между тем знакомство с местным руководством (начальника лагеря сменили, пока Стомахин был в СИЗО «Водник») прошло не слишком гладко. Стомахину снова выдали робу не по размеру, и он был вынужден снова ходить с отстегнутой пуговицей. Начальник колонии полковник Асламов поднял страшный шум и гам, когда такое вольнодумство заметил, но, поняв, в чем причина, Борису предъявлять претензий не стал, а лишь мобилизовал заключенных сшить ему одежку попросторнее. «За робу я тебя наказывать не буду, — сообщил он Стомахину. — А вот за то, что ты мне во время нашей беседы нагрубил, — посажу».

В чем же заключалась эта грубость? Да ни в чем. Грубости и не было, просто отсутствие пресмыкательства и заискивания перед руководством лагеря считается нестерпимым, вызывающим хамством. А Борис всегда ставит барьер между собой и вертухаями любого ранга, слишком горд (в их интерпретации — груб), а это как-то не по статусу заключенному, который сродни лагерной пыли в глазах мусоров, вот он и платит за это последними крупицами свободы, какие у него еще есть.

— Не верю, — сказала я начальнику лагеря, — что Борис хамил вам, это не в его стиле. Он просто привык держаться отчужденно с теми, в ком он видит идеологических врагов. А вас он, естественно, считает представителем бандитского режима, который необходимо срочно демонтировать. Так что никакой грубости не было.

Не уверена, что полковник меня правильно понял…

Еще мы узнали у г-на Асламова, что привезенные нами книжки пацифистского и духовного толка изучит сначала «воспитатель» на предмет содержания экстремизма или еще чего-то вредного, а потом уж он лично решит, давать их впечатлительному грубияну Стомахину или нет.

Убийственная цензура здесь встречается на каждом шагу: как в одежде (кнопки-клепки нельзя, только пуговицы!), так и в еде, и в книгах, и в письмах. Тот ограниченный набор продуктов, который дозволяется к передаче, превращается заранее в пункте приема в «пищевой комок»: чипсы, сухарики и лапша оказываются ссыпаны и перемешаны в общем пакете, конфеты «Маска» раздеты и слеплены между собой в месиво, сырокопченую колбасу в вакуумной упаковке зачем-то протыкают ножом. Требуется немало хладнокровия, чтобы наблюдать такое, не вступая в бессмысленный спор.

82428

Претензии к руководству мы приберегли ко дню отъезда, когда ходили на прием к начальнику этого «исправительного» заведения. Феликс Шведовский — буддийский монах, он приехал в колонию в соответствующем оранжевом облачении. Мы шли к административному зданию ИК-10 по каменистой и пыльной дороге под звуки священного барабана и долгозвучной молитвы, которыми Феликс освящал и гармонизировал, насколько мог, это печальное пространство. Молитва эта нам обоим придала бодрости для неприятного разговора, в ходе которого нам удалось выбить для узника всего лишь персональную тумбочку. Но, во всяком случае, мы напомнили ответственному лицу, что условия, в которых они содержат Стомахина, с его состоянием здоровья, являются пыточными, особенно когда его помещают в ШИЗО и принуждают там целый день в холоде сидеть с его переломом позвоночника, а постель пристегивают к стене. В Буреполоме, первым сроком, у Бориса был постельный режим, а здесь, напротив, только и ищут повода побыстрей загнать живого человека в гроб.

— Ничего с ним не будет, — сказал нам Асламов, — мы все делаем в рамках закона, можете жаловаться куда хотите.

Мы пообещали, что обратимся во все инстанции, какие знаем. И что опубликуем информацию о происходящем в ИК-10 везде, где только возможно. Регина Леонидовна Стомахина уже написала в прокуратуру и омбудсмену Пермского края, и это только начало. Спокойно жить мы никому здесь не дадим, заявили мы. Будем приезжать сами, будем делегировать адвокатов и правозащитников. Между прочим, предшественник Асламова, по поводу которого мы написали множество запросов и жалоб по инстанциям, не так давно был отправлен на пенсию.

Хотелось бы, конечно, отправить не на пенсию, а на принудлечение галоперидолом, сульфазином, электрошоком и оздоровительной поркой все это безумное заведение полным составом. Вот бы они тогда почувствовали себя всеми фибрами души снова в СССР, по которому так грустят. Но для этого надо, чтобы тошнотворный режим садистов и убийц пополз по швам уже капитально. А этого все нет и нет.

Не знаю, способны ли люди в путинской Эрэфии ускорять тектонические сдвиги. Последнее время мне все чаще кажется, что нет, совершенно не способны, придется ждать, когда наш дурдом, голосующий за Путина, совсем выживет из ума и скончается от идиотизма.

После 18 августа я участвовала в обороне парка Дружбы у метро»Речной вокзал». Местные жители без всяких политических лозунгов около месяца круглосуточно дежурили у незаконно огороженной под коммерческую застройку поляны в парке. Удавалось долго не пускать туда бульдозеры, поставили палатки. Но приехал так называемый КОБР («Казачий отряд быстрого реагирования») и, напав ночью на дежуривших, сильно их избил. После этого на поляну вошла тяжелая техника и тарахтит там до сих пор. Позже, даже когда был многолюдный сход в защиту парка с участием Митрохина и Зюганова, многие готовы были пойти и, пользуясь численным преимуществом и присутствием журналистов с камерами, завалить забор и остановить незаконные работы. Но организаторы дежурств сказали, что «нельзя подставлять людей под дубинки» — это раз, и что, если мы остановим технику, нам не разрешат пикет на Пушкинской и у Мосгордумы. Это два. Ну и все. На этом дежурства с обороной парка закончились, и «борьба» переместилась куда-то в Думу, в префектуру. Там происходит теперь культурный обмен бумажками, обещаниями, тянутся какие-то заседания и обсуждения, а парк тем временем уничтожается.

Люди, категорически неспособные к прямому и конкретному действию в результате самоорганизации, не желающие рискнуть (хотя бы немного) здоровьем и свободой, дабы настоять на своем, не достигнут никогда своих целей. Всегда кто-то, какой-нибудь «лидер», будет решать за них, как им жить и что им делать. Будет приходить и «организовывать» их бессмысленные пикеты у Мос- и Госдуры. И отговаривать «провоцировать» охранников в парке, останавливая бульдозер. Лишь бы ничего не делать по-настоящему и до конца — только символически и чуть-чуть. Ведь мы же хорошие, позитивные люди, не хулиганы какие-нибудь, чтобы конфликтовать с властями: мы уж лучше запустим шарики и крикнем хором, что «парк наш»!

Не случайно Стомахин считает, что здесь у нас некого и нечего спасать. Что спасать надо не ее (Россию), а от нее. Весь остальной мир. Еще живую цивилизацию. Сам Борис при этом производит впечатление совершенно непотопляемое, оптимистическое. При том что следующее свидание — в лучшем случае через полгода.

Борис надеется, что оставшиеся еще в РФ мыслящие люди, несмотря на разногласия, все же объединятся ради обрушения режима. Можно и нужно делать общую газету, раздавать листовки, писать краской ночью на домах программные слоганы.

Защита политзаключенных и поддержка военнопленных в этой тревожной и позорной обстановке — главное занятие, которое у нас есть.

Свободу политзаключенным.
Слава Україні. Героям слава.
Смерть фашистской империи Путина.

Памяти Августа

images

22 августа на Лермонтовской площади и на Горбатом мосту проходили мероприятия в память о событиях августа 1991 года. Для демократов победа «бархатной революции» завершилась, к сожалению, провалом, трагическим крушением надежд.

Ельцин обманул людей тогда. Ни обещанной люстрации силовиков, чиновников, ни запрета коммунистов как преступной организации, ни ожидаемого зарождения нации так и не случилось. Вместо зарождения нации зародился нацизм, как когда-то в Германии. Теперь мы видим все его признаки отчетливо.

Восставший 19 августа народ быстро выдохся и не смог осуществить кардинальные перемены до конца. На три дня серьезного противостояния только и хватило людей. Марксизм-ленинизм самоутвердился заново как «русский мир» с его идеей злобного превосходства над всем остальным глобусом. Пришел и не уходит. .

Буржуазно-демократическая революция у нас оказалась невозможной роскошью. Еe по-настоящему просто никто и никогда не хотел в России, все как-то вполсилы делалось. И не хочет сейчас. Приходится это признать. Инициативу и победу всегда перехватывали учредители красно-коричневых диктатур. Либералы выглядят на их фоне жалкими хомячками. Вот в Украине граждане захотели свободы по-настоящему — и отвоевали себе право нации на самоопределение. На европейский путь. Второй год сражаются в кровопролитных боях с «несуществующими» на их территории оккупантами, засланцами фашистской империи Путина.

У нас, внутри развалюхи-империи, своя специфика гражданской войны: выходя на улицу, никогда не знаешь, когда и где, на каком углу (или в подъезде) тебе вдруг оторвут башку. За надпись на футболке. За «оскорбляющий» кого-нибудь твой текст в интернете. За пикет на площади.

Никогда не забуду день 19 августа 1991 года. Я тогда работала в журнале «Огонек», редакция которого находилась в Бумажном проезде. За окном бесконечно змеился поток БТРов. Он двигался мимо Савеловского вокзала, уходил под эстакаду и буквально упирался в горизонт. Я спустилась вниз, из редакции, когда вереница машин вдруг остановились. Захватила с собой графин воды. Вода заставила солдат, торчащих из люков, быть общительными. Утром их, оказывается, в подмосковной воинской части разбудили по тревоге, не дали «ни попить, ни в туалет сходить», велели ехать в центр.

— И что теперь, — спрашиваю я, — если вам стрелять в нас прикажут? Вы будете?
— Если прикажут, куда же мы денемся? — был ответ. — Придется выполнять.

После таких откровений, полюбовавшись на наше новое правительство в лице ГКЧП, которое внезапно появилось с трясущимися руками Янаева и перепуганными харями всех этих Крючковых, Язовых и Баклановых на всех каналах телевизора следом за «Лебединым озером», я вместе с несколькими сотрудниками журнала «Огонек» поехала к Белому дому. Нам ведь их «ГКЧП» первым делом объявил о «перерегистрации» газет и журналов. «Огоньку» тех времен, естественно, места в списках легальных СМИ не нашлось. А вот в какие-нибудь расстрельные списки попасть у авторов все шансы были.

Народу около здания правительства в тот день была такая толща и гуща, что я моментально потеряла своих. Нужно было крепко держаться за руки. На секунду я разомкнула пальцы — и меня отнесло людской волной куда-то в сторону. Самостоятельно двигаться было просто невозможно. Вот сколько людей в тогдашнем тоталитарном государстве, не побоясь танков, наводнивших город, вышло на защиту демократии. Сотни тысяч. Против осточертевшей власти коммунистов. Против лжи и насилия. Против голода. Пусть мне кто-нибудь теперь попробует врать, что это было «за деньги», «за печеньки» либо «за водку». Все эти ресурсы воздействия просто негде было взять.

Вообще стоять ночью вокруг Белого дома, по-дурацки держась за руки и ожидая, что по тебе сейчас долбанут из приближающейся новой колонны танков (а они все время шли: то из Беларуси, то из Средней Азии), было очень страшно. Но я не помню, чтобы кто-то из окружавших меня тогда людей испугался и удрал. Хотя всякий раз человек в военной форме, информировавший нас о происходящем, приходил и говорил в рупор приблизительно так: «На нас движется колонна вражеских танков. Не вздумайте в них бросать ничем, ни даже рукой в их сторону махать — всех убьют. А если начнут стрелять — ложитесь на землю и отползайте к елкам». Мы отзывались на такие слова нервным смехом, но почему-то не разбегались. Тогда мне казалось, что вот она, наконец, нация зарождается. Что есть все-таки народ в России, а не поголовные рабы системы. Но запала людей хватило ненадолго. «ГКЧП» 21-го августа арестовали — и дальше пустили все события на самотек. Увлеклись приватизацией, личным обогащением. В стране вместе с победой демократии в 1991-м году внезапно закончилась бумага, краска для печати, а затем понемногу стала кончаться и сама журналистика.

В 1993-м году по приказу Ельцина расстреляли парламент. Каков бы он ни был по качеству несовершенный, но — законный парламент. А еще чуть позже царь Борис передал страну в руки наследнику из КГБ. Мечтавшему вернуться в СССР. Вот мы и возвращаемся.

Неудивительно, что ростки демократии к 2015-му году сдохли окончательно. Теперь вот мы ожидаем полноценного возвращения КГБ в нашу жизнь. Вместе с возможным возвращением его мерзкого символа — статуи Дзержинского — по инициативе коммунистов на Лубянку. Если над Соловецким камнем на Лубянке, памятником миллионам репрессированных и бессудно казненных, будет возвышаться фигура их мучителя и убийцы, значит, снова надо будет ждать «воронков» в гости по утрам. Массовых посадок, пыток и расстрелов.

День Флага теперь — тоже праздник совершенно испорченный, оскверненный. Вообще и не праздник даже. Власть ГКЧП в РФ победила, революционный триколор приватизирован путинской едросней. Теперь это не символ победы над старым режимом, а обагренный кровью свободолюбивых украинцев стяг узурпатора Путина и его злобных человечков. Которые от имени Новой России, под флагом августовских перемен, сражаются без погон, без стыда и без совести за возвращение к тоталитаризму советского образца. И которых теперь, наконец, всех до единого вычисляют, когда захватывают в плен на территории Украины. Как террористов.

Я надеюсь, что их неизбежно ждет Гаага. За компанию с пославшим их на убой и при этом трусливо отрекшимся от них серийным убийцей — новым «отцом-благодетелем» народа российского. Вопрос только в том, когда именно справедливость восторжествует и сколько нормальных людей доживет до этого события.

Слава Українi.
Свободу политзаключенным.
Смерть фашистской империи Путина.

Вера Лаврешина.  Грани

Впереди этап, отнятые лекарства, неизвестность ….

этап

Исполняя инструкции российской политической охранки, путинское палачье из российского тюремного ведомства ФСИН, в том числе в белых халатах, продолжает медленно убивать политзаключенного Бориса Стомахина в тюремных застенках.

После вынесенного 20 апреля 2015 г. «московским окружным военным судом» «приговора» по сфабрикованному ФСБ очередному делу против Стомахина, общий срок нахождения политзэка в российских концлагерях увеличился до семи лет. До отправки в концлагерь, в ожидании этапирования, Борис в настоящее время находится в российской московской тюрьме «Водники» (СИЗО-5) По сообщению интернет-ресурса Грани.ру, политзаключенному страдающему рядом серьезных заболеваний, тюремная «медсанчасть» не выдала разрешения на хранение необходимых, переданных с воли лекарств. Это означает, что по прибытию этапом в концлагерь, эти лекарства у политузника будут изьяты и он останется без необходимой медицинской помощи.

Одним из способов медленного и безнаказанного убийства в тюремных застенках, для путинских палачей является именно отказ в предоставлении медицинской помощи для больных людей, преднамеренного её неоказания в определённое время и лишения человека необходимых лекарственных препаратов, что, в условиях пыточного и антисанитарного содержания, помноженного на тотальную коррупцию и воровство в системе российского ГУЛАГ-ФСИН, является основным фактором высокой смертности в среде российских заключенных.

Так же следует иметь в виду, что кроме желания показательной расправы со своим бесстрашным политическим критиком и оппонентом, коим является Стомахин, у лубянского палачья есть и меркантильный интерес в смерти политзаключенного. Являясь единственным наследником у престарелой матери- инвалида, которая глубоко переживает разлуку с сыном и испытывает постоянные нервные стрессы от его тюремного заключения, Борис остается единственным владельцем их общей московской квартиры и в случае внезапной смерти матери, Стомахин может быть убит путинской ФСБ-шной мафией в российском концлагере с целью завладения недвижимым имуществом.

В своих письмах из московской тюрьмы «Водники» Борис Стомахин выражает опасения, что он может исчезнуть во время своего этапирования в российский концлагерь и связь с ним может быть потеряна. Во время своего последнего нахождения в российском концлагере ИК-10 в системе УФСИН Пермского края, политзаключенный находился в изощрённых пыточных условиях содержания, постоянно подвергаясь так называемым «дисциплинарным взысканиям», которые основываются исключительно на внутренних тюремных инструкциях, унаследованных от советского тоталитарного прошлого, наиболее культивируемого в российской тюремной системе и применяемых российскими тюремными вертухаями, в целях прежде всего психологического подавления человеческой личности и окончательной её гражданской деградации.

В настоящее время Международным Комитетом Защиты Стомахина начато составления люстрационного Списка  российских должностных преступников в разное время причастных к политическим преследованиям публициста. В этот документ пока не включены представители российских, сотрудничающих с режимом имперско-чекистких оккупантов, «правозащитных организаций», среди которых «Мемориал» и другие представители российских спецслужб, которые отказались признать Бориса Стомахина политическим заключённым, предоставив таким образом лубянским палачам полномочия по его дальнейшему тюремному заточению и возможному убийству в концлагерях путинского ГУЛАГа.

Сергей Крюков, независимый публицист. Украина.